Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

fugue_classic

Музей Иланы Гур



Иногда нужно стать на некоторое время невыездным чтобы заметить совсем рядом что-то уникальное. А то и просто расслышать свои собственные мысли и желания.

Так, наверно, ругал Пушкин на чем свет стоит карантин, загнавший его в тоскливое Болдино. Поругал, а потом засел за «Онегина».

Этим летом гуляли бы мы, наверно, по окрестностям Монреаля, Оттавы и Квебека, а то бы и в Нью-Йорк заглянули.

Как оказалось, и в двух часах езды есть много интересного. Кто не знает старую Яффу? Все вроде хожено-перехожено. А вот нет. Не только погулять, там даже пожить можно. Но об этом отдельно.

А вот всякого интересного на этом пятачке видимо-невидимо.
Collapse )
Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
fugue_classic

Волшебная сила искусства

Вспомнился старый советский анекдот.
Один начинающий режиссер поставил спектакль. Спектакль - полное дерьмо, скука смертная, бездарщина полная.
Завтра придет комиссия принимать - и кранты.
Что делать? Что делать?
Позвал опытного режиссера, попросил стать соавтором, поставил ящик коньяку.
Тот посмотрел, помолчал.
– Так, исправлять тут что-то бесполезно. Поэтому сделай так как я тебе скажу.
– Все, что скажешь! - взмолился молодой.
– Поставь посреди сцены ванную. И пусть в течение всего действия там моется голая баба...
Молодой режиссер открыл рот, но все сделал как велено.

Пришла комиссия, смотрят, ругаются. Началось обсуждение.
Каждый встает и клеймит авангардизм, формализм и пошлую буржуазную ванну.

После обсуждения старый режиссер говорит:
- Спасибо, товарищи, за критику. Мы увлеклись. Ванна была явно лишней. Мы немедленно это уберем.

Спектакль прошел.

Ну вы поняли, о чем я.
fugue_classic

Лучше поздно, чем никогда


Для тех, кто не справился с английским. Ну и комменты интересные.



Originally posted by gabblgob at Лучше поздно, чем никогда


Ники Ларкин — режиссёр, решившийся на поступок. Человек, осознанно плывущий против течения: вот, я здесь стою и не могу иначе. Ники Ларкин пошёл наперекор всему ирландскому «креативному классу». Почему? Потому, что Ларкин узнал правду о Ближневосточном конфликте. Он — один из немногих, чей нравственный компас в сегодняшнем мире тотального релятивизма вдруг заработал правильно.


Перспектива взгляда на конфликт, представляемая Ларкиным, чрезвычайно редка в Ирландии. Такой взгляд на проблематику израильско-арабского противостояния вообще маргинален в левой до мозга костей европейской арт-тусовке. Между тем, усилия этого молодого смельчака вселяют пусть и слабую, но надежду: а вдруг хоть кто-то последует его примеру?



Collapse )

Collapse )Collapse )

Вскоре я обратился в Ирландский Совет по искусству за получением гранта на съёмки фильма об Израиле и Палестине. Ирония судьбы: едва ли не решающей причиной того, что я получил финансирование, оказалась та самая фотография в арафатке. Я собирался откровенно поговорить с теми солдатами, кто принимал участие в этой войне, чтобы заставить их задуматься и ужаснуться содеянного — их, и тех граждан Израиля, кто поддержал военную акцию.


Семь недель, проведённых в Святой Земле, стали водоразделом между мной, прошлым, и мной — настоящим. Я начал съёмки в Израиле. Израильтяне отнеслись ко мне настороженно. Мы были ирландцами — жителями страны, находящейся в первых рядах тех, кто нападает на Израиль. К тому же мы были киношниками. Можно сказать, врагами.


Затем мы отправились на Западный Берег. Здесь ни у кого не было проблем с нашим ирландским гражданством. Провокационные граффити испещряли Стену**. Бейт-Лехем (Вифлеем) — просто рай для повёрнутых на христианстве: неоновые распятия увешаны плакатами, прославляющими атаки бомбистов-самоубийц.


Это мартироложество*** сопровождало нас всю дорогу, пока мы находились на Западном Берегу. Они смотрели на нас со всех столбов и рекламных тумб, где бы мы ни находились, куда бы ни направлялись. Совсем как Иисус на старых открытках.


Но постепенно я начал ощущать дискомфорт от того, что постоянно находился под прицелом «мученических» взглядов. И чем дальше, тем сильнее становилось это чувство. В конце концов, любимая палестинская мантра — это «ненасильственное сопротивление». Они повторяют это всегда, к месту и не к месту, словно «Аминь!» во время католической мессы.


Когда я брал интервью у Хинды Кури, представителя Палестины во Франции, она, сидя передо мной в кресле, не скрывала своего раздражения, когда в ответ на мою просьбу отказалась осудить акции бомбистов-самоубийц. Ненависть переполняла её.


Эту ненависть я почувствовал и в Хевроне, где вся Стена изрисована свастиками. Я поднял камеру, чтобы снимать, но вдруг услышал окрик израильского солдата с вышки. Несколько месяцев назад я пропустил бы его возглас мимо ушей: ещё чего — прислушиваться к врагу! Но в тот день я молча повиновался.


Вернувшись в Тель-Авив летом 2011-го, я куда пристальнее вглядывался и вслушивался в то, что говорили израильтяне. Я вспоминаю разговор на улице Шенкин — самой фешенебельной в Тель-Авиве, где прохожие выглядят так, словно все они посещают школу искусств. На террасе кафе я беседовал с бывшим солдатом.


Он говорил, не торопясь, о том, что видел в Газе. О двух десятках арабских юнцов, облачённых в бомбы-жилеты и напичканных таблетками экстази по самые брови, с детонаторами в руках. Они не чувствовали боли, и остановить их мог только выстрел в голову.


Такие разговоры — не редкость в Тель-Авиве. Я постепенно начал проникаться ощущением изолированности, которым охвачены многие израильтяне. Изолированности, уходящей корнями в европейские гетто, и отнюдь не закончившейся после Аушвица.


Израиль — осаждённая крепость под раскалённым небом Леванта, откуда в любую секунду могут обрушиться ракеты «Град». Я попытался увидеть мир глазами его граждан. Так началось моё новое путешествие. И по возвращении домой меня встретили отнюдь не ласково.


Проблемы начались, когда выяснилось, что мой фильм показывает не одну, как обычно, а обе стороны медали. На самом деле этих сторон, конечно, гораздо больше. Поэтому мой фильм и называется так — «Сорок оттенков серого». Но в Дублине хотели видеть только один оттенок — чёрный, и именно им должен был быть выкрашен Израиль. Полутонов никто не желал замечать.


От ирландского художника ждут определённых вещей: он должен щеголять в арафатке, подписывать воззвания к бойкоту Израиля и громогласно протестовать против зверской «оккупации». Нет, — «Оккупации»! Но не только художники обязаны ненавидеть Израиль. Быть против Израиля — это часть ирландской идентичности, точно так же, как нелюбовь к англичанам.


Но вот какое дело — ненависть к Израилю больше не часть моей национальной идентичности. Так же, как и ненависть к англичанам. У меня ирландский паспорт, но этот документ не означает, что я республиканец или за «палестинцев».


Мой ирландский паспорт означает, что я родился в 1983 году в Оффали. И мне страшно не понравились свастики, увиденные мною в Хевроне. Вернувшись в Дублин, я хотел говорить об этом. Свобода слова — она, знаете ли, должна быть универсальной ценностью. Но стоило мне об этом заговорить, как мои дорогие соотечественники начинали смотреть на меня так, словно я помочился им в пиво.


Эта одномерная, убогая псевдосвобода — основа лжи. Бригады бойкотирующих Израиль — наиболее яркий пример. Они терроризируют ирландские торговые сети, заставляя их убирать израильскую продукцию из ассортимента. Между тем, это бьёт напрямую по арабским фермерам, в основном производящим свой товар под израильскими брэндами.


Но хуже всего то, что ментальность бойкота начинает влиять на деятелей искусства. В августе 2010-го, в ходе капании ирландско-палестинской солидарности, 216 человек подписали петицию с призывом бойкотировать Израиль. Как художник, я обнаружил в этом списке друзей. Как минимум, мы были когда-то друзьями.


Я бы очень хотел поподробнее расспросить своих бывших друзей о том, что заставляет их поддерживать этот бойкот. Что конкретно эти кабинетные резонёры и кухонные вояки знают об Израиле? Могут они без запинки назвать хотя бы три израильских города, или перечислить три ведущих отрасли израильской экономики?


Впрочем, у меня есть и более серьёзные вопросы к ирландским деятелям искусства. Что случилось с понятием художника как примера свободомыслия? Почему ирландские художники относятся к Израилю так, словно им это кем-то предписано под копирку? И не связано ли это с такой не слишком высокохудожественной штукой, как банальный карьеризм?


Может быть, проблема вовсе не в Израиле, а в том, что мы слишком много о себе возомнили — в том, что нашим чувством ложного морального превосходства мы пытаемся компенсировать и собственную малозначительность, и недостаток международного влияния нашей маленькой страны?


Любой достойный художник должен быть готов изменить своё мнение, узнав то, о чём не ведал прежде. Я хотел бы предложить каждому из тех 216-ти ирландских художников, что взялись бойкотировать Израиль, провести некоторое время в Израиле и в Палестине. Возможно, когда они вернутся домой, они швырнут свои арафатки в мусорное ведро.


Я поступил именно так.


© Ники Ларкин


© Вадим Давыдов, пер. с англ. (с сокращениями)


Премьера документального фильма Ники Ларкина «Сорок оттенков серого» (Forty Shades of Grey) состоится в Дублине в мае 2012 г.


http://www.facebook.com/fortyshades


http://www.nickylarkin.com/




* Переводчик не несёт ответственности за политические классификации автора.


** Стена — забор, отделяющий территорию Израиля от т. н. «оккупированных» территорий. Подробнее


*** от англ. Cult of martyrs, культ самоубийц — «мучеников» за веру.


Запись опубликована Вадим Давыдов | Dixi. You can comment here or there.



fugue_classic

Петр Панин


Петр Панин восседал во главе стола. Казалось, все скромное жилище Тани, челябинской гитаристки, было заполнено его массивной фигурой. Панин был толст, даже, пожалуй, жирен, чего я совсем от него не ожидал. Впрочем, он не смущался. Физиономия его сияла полумесяцем, а две огромные ручищи покоились на плечах местных красоток, греющих с двух сторон его жирные бока.
Стол ломился. Таня не ударила в грязь. Впрочем, мы, фанаты, неплохо скинулись на это мероприятие. А Таня была компенсирована портретом Петра кисти Зверева. Панин был на короткой ноге со многими художниками. "За бутылку водки он меня намалевал", - хихикая, вручил он портрет. Сейчас эта картинка, наверное, стоит тысяч. Впрочем, Модильяни тоже когда-то писал за опохмелиться.
Выпивки было достаточно. Не так много, как на прошлой сходке с братьями Иванниковами, когда я с художником Серегой Нефедовым оказался рядом с бутылкой коньяка. Бутылка как-то быстро кончилась, и я обнаружил себя в трамвае по дороге в мастерскую к Сереге еще с одним странным типом, про которого поговаривали, что он кагебешный провокатор. Потом рассматривали картины и заливали чем-то еще.
Нет, Панин не пил совсем. Ему и так было хорошо. К тому же наутро ему надо было играть концерт для вожделеющей челябинской публики. Оттого он хватал все время в руки гитару и радовал нас очередным шедевром с комментариями.
Панин для меня был чем-то вроде полубога. Когда я еще с трудом мог что-то наковырять на моей первой гитарешке (впрочем, на второй - первую я расколотил в отчаянии), я выучил "Юмореску", давнюю мечту, ведь ее так замечательно играли Александр Александрович и Владимир Михайлович, мои первые учителя.
И вот Великий Петр приезжает к нам. Наконец-то мы услышим и увидим живую легенду. Впечатлиться было от чего. Я до сих пор под впечатлением.
Наутро мы были у входа в ТЮЗ. Еще закрыто, хотя уже время. Мы нервничаем. Петра не узнать. В очках, весь сосредоточенный, совсем другой человек. Наконец, впустили. У Петра мрачное настроение, ему не до шуток. Критически осматривает зал, публику, микрофоны и катушечный магнитофон, призванные увековечить. Но концерт прошел на высшем уровне. Панин все больше расслаблялся, играя на чужой гитаре (свою не взял, зачем?), отпускал шутки, исполнял весело, непринужденно. Кассета, изрядно потрепанная, у меня хранится до сих пор.
Ходили слухи, что у конкурентов он играл куда лучше. Впрочем, слухи были опровергнуты самим командором ВН Устиновым: "Играл ужасно, он просто все заиграл, безобразие!" Я его понимаю, Владимир Николаевич не терпел небрежности, а легкости завидовал.
Мое знакомство с Паниным неожиданно продолжилось в Израиле. Я мечтал исполнить его концерт с оркестром, но нигде не мог найти нот. Тогда решил написать автору. Можно ли надеяться на большее? Я получил пачку нот с партитурами, сборниками, автографми, комментариями прямо из Москвы. После этого я еще неоднократно беседовал с Петром по телефону и каждый раз восхищался этим удивительным человеком.
Как-то мой приятель-москвич посещал родные пенаты, и мне захотелось передать с ним хоть какой-нибудь сувенирчик Панину. Я послал маленькую серебряную статуэтку клэйзмера-скрипача из магазина юдаики.
Мой друг вернулся в полном восторге. Панин произвел на него неизгладимое впечатление. Еще бы!
После челябинских гастролей, когда Петр вернулся в Москву, Сан Саныч, мой друг и учитель, ворчливо подводил итоги визита. Конкуренция с Устиновым не давала ему покоя, слухи о более успешном концерте в стане врага смущали.
"Представляешь", - жаловался он, - "перед отъездом этот кобель сказал мне, что имел в Челябинске за два дня четырех женщин! Ну эта рыдала, я знаю, еще эта, и та... А кто же четвертая? Получается, что Таня?" Возмущению его не было предела.

А лично я (будь я женщиной, конечно), шанса бы не упустил.



Увы, у меня нет живых записей Панина. Придется вам довольствоваться моим исполнением, к тому же ужасно записанным.

Вид на Толедо в Грозу




Тайная вечеря




Облачко